Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Рубрика "Вечерний чай с Натальей Ахмедовой" Клик на свечу снизу

Изменяя мир, начни с себя. Стань лучше!

Без БОГА, нация толпа, объединенная пороком,
Или слепа, или глуха, иль, что еще страшней, жестока.
И пусть на трон взойдет любой, глаголющий высоким слогом.
Толпа останется толпой, пока не обратится к БОГУ!

Мой сын  - "человек праздник"! Рекомендую на ваше торжество. Конферансье в 4-м поколении, автор и исполнитель развлекательных программ в любом амплуа.


Преподаватель высшей категории по эстрадно-джазовому вокалу и сценической подготовке Красноярского колледжа искусств имени Павла Иосифовича Иванова-Радкевича, создатель конкурса в поддержку одарённых людей с ограниченными возможностями 

"Вертикаль-Личность" Лауреат международного конкурса артистов эстрады - Наталья Викторовна Ахмедова-Вапаева

 

Поделитесь! Возможно,Вашим родным и друзьям нужно именно ЭТО!

Сертификаты и профессиональная деятельность (выборочно)

Кликабельно, переход на официальный сайт международного конкурса

"Жил да был король. При нём...", или ЭПИГРАММА - это СИЛА!

Опубликовано 04.04.2011

Эпиграмма – это сила! На уроке «культура речи» мы познакомились с ней в рамках раздела «стили речи и их жанры», а почитать, вдоволь как-то пока не удалось. Сегодня на уроке «сценическая речь» мы вновь коснулись этой темы. Арина Тузова принесла маленький томик испанских классических эпиграмм в переводе Васильева. Насладившись вволю этим потрясающим жанром, я попросила Арину оставить мне на неделю книгу. В инете я нашла её, но, то, что можно всегда взять с собой, открыть, и, читая получать удовольствие, никогда не сравнится ни с каким инетом. 

Однажды, проводя какой-то праздник, один из гостей написал на меня эпиграмму, это была скорее всего попытка на её написание, но мне было всё равно приятно. Написал на серо-коричневой бумажке, взятой у бухгалтера учреждения, где всё проходило. Я храню её, как память, не так-то часто на тебя пишут эпиграммы, а, если быть точнее – два раза. Один был только в устной форме, а второй, по сей день соседствует на стене с другими оценками моих трудов.

 


Весь вечер я зачитываюсь и копаюсь в источниках, перечитывая уже известные постулаты и, находясь в поисках чего-то нового.

Пушкин сравнивал эпиграмму с булавкой, которой коллекционер-естествоиспытатель прикрепляет к листу картона насекомых — божьих коровок, жуков, пауков и букашек:

 

Опрятно за стеклом и в рамах

Они, пронзенные насквозь,

Рядком торчат на эпиграммах.

Здесь булавка выполняет двойную задачу: пронзая паука насквозь, она его убивает. В то же время она увековечивает врага, выставленного напоказ: враг становится экспонатом своеобразной выставки, «…какая сортировка!» — восклицает Пушкин.

Эпиграмма — это еще и нечто вроде мулеты, которой тореро приводит в кровавую ярость быка на арене цирка.

Приятно дерзкой эпиграммой

Взбесить оплошного врага…

Это и зеркало, в котором ослепленный бешенством враг узнает свои черты, по глупости выдавая себя окружающим.

Эпиграмма, попавшая в цель, смертоносна, как пуля.

О чем, прозаик, ты хлопочешь?

Давай мне мысль накую хочешь:

Ее с конца я завострю,

Летучей рифмой оперю,

Взложу на тетиву тугую,

Послушный лук согну в дугу,

А там пошлю наудалую,

И горе нашему врагу!

Значит, для Пушкина эпиграмма еще и квинтэссенция поэзии, в ней сосредотачиваются свойства слова, приобретающего в стихе неотразимо убийственную силу.

Стих Эпиграммы сжат, но правила легки:

В ней иногда всего острота в две строки.
Да и в эпиграмму следует вкладывать достаточно серьезное содержание, ибо надо,

…чтоб мысли глубина

Сквозь острословие и здесь была видна.

…Зачем стремиться вам, чтоб Эпиграммы жало

Таило каламбур во что бы то ни стало?

Ушли в прошлое те жанры, о которых с благоговением писал «французских рифмачей суровый судия»; давно уже нет ни эпических поэм, ни трагедий, ни элегий, ни эклог, ни даже сатир. Сегодня, из всех этих форм сохранилась лишь одна: лишь эпиграмма. Наряду разве что с басней она оказалась самой живучей, самой устойчивой — бессмертной.


В Элладе начиналась та поэтическая форма, которой суждено было дожить до наших дней. Но, оставляя в стороне греков, всё-таки отдадим первородство жанра римлянину Марку Валерию Марциалу (I в. н. э.). У Марциала эпиграмма впервые обретает свои жанровые законы. Появляется напряжение эпиграмматического сюжета, который складывается из ожидания и осуществления, двух элементов, вступающих в противоречие. Если его нет, перед нами басня, аполог, что угодно — только не эпиграмма. Марциал разнообразен, в его сюжетах могут соединяться или вступать в борьбу старое и новое, большое и малое, серьезное и комическое, но внутренний конфликт, ведущий к сюжетному взрыву, обязателен. Иногда этот взрыв — простая шутка, даже не слишком учтивая:

Плачевным он слывет поэтом,

Но, что плачевнее всего,

Он совершенно глух при этом:

Попробуй освищи его!

Марциал родился в Испании и, прожив около тридцати пяти лет в Риме, вернулся умирать на родину. Испания стала — наряду с Францией — классической страной эпиграммы. Конечно, это случайное совпадение, но — знаменательное. Традиция Марциала в Испании воскресла в самом начале Возрождения, «золотого века» испанской литературы, когда эпиграммы не чуждались великие поэты эпохи — Лопе де Вега, Аларкон, Тирсо де Молина, а несколько позднее — Гонгора, Вильямедиана, Кеведо. Конечно, как это было и во Франции, эпиграмма в испанской литературе изменялась вместе со временем, и, главное, изменялась та роль, которую в разные исторические эпохи ей приходилось играть в системе национальной поэзии. В XVII—XVIII веках, особенно в XVIII веке, эпиграмма становится политической сатирой. В те времена не было в Испании ни одного сколько-нибудь выдающегося поэта, который бы не сочинял эпиграмм. Историк испанской поэзии Федерико Карлос Саинс де Роблес, составивший большую антологию «Испанская эпиграмма» (Мадрид, 1941), называет в предисловии к своей книге именно XVIII век «золотым веком» этого малого, но столь важного для той поры литературного жанра; он говорит о необыкновенном искусстве, которым овладели пронзительные, скептические умы XVIII столетия, — искусстве «двумя-тремя штрихами создавать убийственно карикатурные портреты» своих современников.

В чем же сила эпиграммы?


Перед читателем проходят яркие социальные типы, созданные на крохотном пространстве десятка, а то и четырех — шести строк. Это и хищник судья, выносящий оправдательный приговор лишь за взятку; и литературный вор, умелый плагиатчик, которого не так-то просто изобличить; и лукавый критик, славословящий одних мертвецов; и безграмотный цензор, который, не умея читать, облечен правом запрещать; и корыстолюбивый лекарь, богатеющий на болезнях сограждан; и чиновник-подхалим, обманывающий начальство во имя собственного благополучия… Сатирические эпиграммы в своей совокупности создают удивительную по точности картину общества.

При этом многие из них поднимаются высоко над конкретным эпизодом или персонажем — на уровень емких философских обобщений. Таково, например, восьмистишие Ф. Пачеко (XVI—XVII вв.), где повествуется о живописце, который намалевал петуха и, взглянув на петуха живого, не нашел сходства между ним и своим созданием:

Художник петуха намалевал

И вдруг увидел петуха живого,

Но сходства между ними никакого

Найти не мог он, сколько ни искал.

Не выдержал художник и, вспылив,

Занес над ним топор: «Умри, проклятый!»

Так поплатился жизнью гость пернатый

За то, что был доподлинно правдив.


А поэт XVIII века Аррояль создает живой образ подданного испанской монархии в богатом по содержанию четверостишии:

Как отношусь я к королю?

Да так же, как и все на свете:

Я от души его люблю…

Изображенным на монете.

Кстати, про эту эпиграмму можно сказать, что по структуре она — образец жанра: первые три стиха развивают тему в одном направлении, четвертый поворачивает сюжет в противоположную сторону; к тому же он содержит не один, а два поворота, и полный смысл эпиграммы раскрыт лишь в последнем слове: «изображенным» — может быть, дальше будет — «на портрете»? Честь и хвала переводчику, подсказывающему нам это ложное решение рифмой; ведь если было бы так, то и тогда четверостишию был свойствен некоторый комизм. Насколько же, однако, содержательнее истинная концовка — «…на монете».
Сатирические эпиграммы способны вместить большие идеи, подчас обобщающие целую историческую эпоху. Их емкость и краткость определяются как раз умелым сюжетным поворотом, точным «пуантом» (французы называют концовку Эпиграммы «pointe» — буквально: «острие»).


«Кавалерия острот, поднявши рифм отточенные пики», по-прежнему угрожает врагам прогресса. Недаром они так боятся маленькой, но беспощадной эпиграммы.

Трется, вьется средь народа,

И завидит лишь урода —

Разом вцепится в глаза.

Русские поэты обычно переводили эпиграммы с французского, гораздо реже — с немецкого. Только в последние десятилетия мы приобщились к «маленьким сатирам» английской и шотландской поэзии — Байрона, Бернса, множества других — благодаря виртуозным переводам С. Я. Маршака, создавшего целую «Книгу эпиграмм», в которой центральное место занимает творчество Роберта Бернса. Но испанских эпиграмматистов наш язык до сих пор так и не знал, — между тем, как уже сказано выше, они принадлежат к лучшим мастерам эпиграммы в европейской поэзии. Владимир Васильев заполняет этот пробел в нашей литературе. Он следует урокам русских поэтов, как переводчик он продолжает дело Маршака, который, по точной и образной характеристике А. Твардовского, «…не просто „переводил“ строфу, пугливо озираясь на оригинал, а создавал ее на основе оригинала…» Васильев выступает в настоящем сборнике не только как искусный поэт-переводчик, но и как составитель, сумевший из огромного эпиграмматического наследия испанской поэзии отобрать наиболее остроумные и художественно ценные вещи.

Уж как я тебя люблю,

Люблю, как сластена пряник,

Как воробей коноплю,

Как землю предков изгнанник,

Как старый скупец казну,

Как воду поля в апреле,

Как муж младую жену

Четыре первых недели.

* * *

СЕНЬОРУ, ПРИСЛАВШЕМУ МНЕ ПЛОХИЕ СТИХИ

Сеньор, заверить вас могу:

Творенья ваши в новом стиле

Меня настолько рассмешили,

Что перед вами я в долгу.

Но заявить велит мне честь,

Что вы передо мною вдвое

В долгу, сеньор, за время, кое

Потратил я, чтоб их прочесть.


Диего Уртадо де Мендоса

1503-1575

* * *
ЭПИТАФИЯ АСТРОЛОГУ

Лежит известный астролог

Под сим надгробием убогим.

Судьбу предсказывал он многим,

Но вот свою узнать не смог:

Лягнул осел провидца в спину…

Будь старец более умен,

Держал бы в поле зренья он

Не небо, а свою скотину.


Франсиско Пачеко

1564 — 1654


* * *

Жил да был король. При нем

Свита числилась большая.

Был король немного хром,

А вослед за королем

Лизоблюд ходил, хромая.

Всяк придворный, стар и мал,

Не желая быть в опале,

Лизоблюду подражал.

И когда король хромал,

Все вокруг него хромали.

* * *

НА ОРФЕЯ *

Когда Орфей за Эвридикой

В Аид спустился, бог Плутон

Был беспредельно возмущен

Такою дерзостью великой.

Запел пленительный Орфей,

Как никогда не пел. Однако,

Хотя Плутону в царстве мрака

Вдруг стало на душе светлей,

Багровый от негодованья,

Вернул Орфею он жену,

Что было даже в старину

Тягчайшей мерой наказанья.

Засим смягчился грозный бог

И смертному в вознагражденье

За удивительное пенье

Вновь потерять ее помог.


* * *

У доньи Клары грустный вид.

Все та же мысль ей душу ранит:

Коль смерть нечаянно нагрянет,

Ах, кто бедняжку причастит?

Увы, находится в таком

Смятенье бедная девица,

Что даже спать она ложится

Лишь со своим духовником.


* * *
ЭПИТАФИЯ КОПЕРНИКУ

Здесь найдя уединенье,

Спит Коперник под плитой.

Дай, земля, тому покой,

Кто привел тебя в движенье.

* * * А над этой эпиграммой сегодня Ооооооооооочень долго хохотали студенты

Франсиско каялся в грехах.

Их отпускал ему монах:

«Женат ли, сын мой?» — «Падре, холост».

«А занят чем?» — «Белю я холст».

«Бели, твой труд вознаградится.

Какие у тебя грехи?»

«Я, падре, согрешил с девицей,

Дела мои совсем плохи».

«О, стыд! К ней ходишь ли сейчас-то?»

«Хожу поныне, но не часто».

«Раз в месяц?» — «Чаще». — «Значит, раз

В неделю?» — «Чаще». — «Ловелас!

Чай, каждый день?» — «Я грешен, знаю…»

«Ответь ясней. Вопрос мой прост».

«На дню три раза там бываю».

«Черт знает что! Не понимаю,

Когда ж ты, сын мой, белишь холст?»


Хосе Иглесиас де ла Маса

1748 — 1791

* * *
Меня Камила ножкой пнула ловко.

Я думал, что нечаянно, ан — глядь! —

Еще и не опомнился, опять

Моей ноги касается плутовка.

«Уймитесь, ангел мой, — на третий раз

Сказал я непоседливой Камиле, —

Уж если бы вы по душе мне были,

Я с первого бы раза понял вас».


* * *

ЭПИТАФИЯ МОНАХУ

Здесь беспробудно спит брат Анисето.

Он и при жизни делал только это.


* * *
Когда я беден был и наг,

Мне все желали всяких благ,

Теперь, когда я стал богат,

Все разорить меня хотят.


* * *
ИСПОВЕДЬ МОЛОДОЙ ЖЕНЩИНЫ

«Кого избрать? В смущенье я великом:

Жить можно и со старцем и с юнцом.

Один прельщает ангельским лицом,

Другой смущает королевским ликом *».

* * *
НА СТРАСТНОГО ОХОТНИКА, НО НЕВЕРНОГО МУЖА

«Мой муж, охотник, постоянно

Глядит, как волк, на те леса…»

«Не продолжай. Я знаю, Анна,

Он обожает телеса».

* * *
ДЕЛЕЖ

Делить со мной красотку стали

Морфей и озорник Амур,

Который первым крикнул: «Чур

Мне сердце!» Я, смутясь вначале:

«Что ж, — говорю, — быть по сему.

Морфей, нас остается двое —

Глаза тебе, а остальное,

Уж ладно, я себе возьму».


* * *

«Сеньоры, тише там нельзя ли? —

Вскричал разгневанный судья. —

Уж сколько дел мы разобрали —

Ни одного не слышал я».

* * *

ВСТРЕЧА С АМУРОМ

«Купи, красавица, амура,

С ним никогда не пропадешь.

Его за крылышки держу я,

Ты погляди, как он хорош!»

«А он послушен?» — «Как ягненок».

«И молчалив?» — «Как рыба нем».

«Красив?» — «Красавец небывалый».

«И неразборчив?» — «Слеп совсем».

«Подвижен?» — «Мотыльку подобен».

«Улыбчив?» — «Как зари приход».

«А верен?» — «Как твое сердечко».

«Тогда он мне не подойдет».


Венсеслао Айгуальс де Иско

1801-1873

* * *

Коль хочешь ты попасть, Родриго, в рай,

То Библию читать не забывай.

А в этом бренном мире, друг Родриго,

Всего нужней поваренная книга.


Хуан Эухенио Артсенбуч

1806 — 1880

* * *
И эта эпиграмма заставила сегодня подискусировать

Однажды в ночь на воскресенье,

Уже оставив этот свет,

Мой всем завидовавший дед

В гробу очнулся на мгновенье.

Не грозной смерти торжество

В отчаянье повергло деда,

А то, что саван у соседа

Нарядней был, чем у него.


* * *

«Как эта пьеса?» — «Пьеса ничего.

Но обрати вниманье на длинноты:

Один бы акт я выбросил». —

«Ах, что ты! Она и состоит из одного».


* * *
Я остановилась лишь на некоторых эпиграммах, выложив их в блог, но, уверена, что, каждая из них, заслуживает к себе внимания. А это, уже небольшой бонус, чтобы уж совсем поднять Вам настроение. Читайте, смотрите и помните всегда о том, что "Судьба играет с нами в чёт и нечет... уныние казнит, а ЮМОР ЛЕЧИТ!"